Самый трудный, агрессивный подросток не устоит перед соблазном выложить в соцсетях видео под грустную музыку и с соответствующей цитатой. И как бы нелепо это ни выглядело и не стыковалось с тем образом, который он себе выстроил, его все-таки одолевают приступы печали. В том-то и дело, что это только образ.

Образ, чтобы скрыть то, что внутри. Сегодня по самым точным данным науки нам наконец стало известно, что не бывает огня без дыма. Что если тебе в голову пришло отхлестать кого-то по щекам, то причина вовсе не в том, что тебе наступили на ногу, а в какой-нибудь пустяшной детской травме, о которой ты знать не знал, духом не слыхал, но которую тебе логично и с видимым удовольствием от собственных слов разжевал психолог в кабинете на два окна, дважды же дипломированный. 
Звучит как удобное оправдание на все случаи жизни. В самом деле, мы ни в чем не виноваты, «это всё они». Наше поведение и характер обусловлены врожденными качествами и внешними обстоятельствами. Мы рождаемся с определенным темпераментом. Воспитываемся в самых благополучных семьях, отдаемся в руки интеллигентской среде. Мы ни в чем не повинны – даже в том, что на радостях всеобщего озверения потешались над одноклассником за его большие уши, удлиненные трижды нашими же неугомонными руками. Действительно, хорошее оправдание. Удобное.

Но психолог Амина Рабуева с этим не согласна. И… Но здесь стоит остановиться. Читатель, мы с вами слишком разогнались – точнее, разогнался я. Помните ещё, о чём мы? Да, о работе с трудными подростками в республике. Ну, вот о ней и станем говорить.

Кто это такой – «трудный, агрессивный подросток»? 

Ответ, кажется, очевиден: ну, это тот, кто со своей последней парты раздает подзатыльники всему остальному классу…

Не всегда. Иногда трудный – это тихий и тревожный. 

«Понятие «трудный подросток» пришло к нам из педагогики. И относилось оно прежде всего к агрессивному поведению: ребёнок не слушается, хамит, грубит, дерётся, не делает домашнее задание – всё, что не вписывается в школьные нормы. Но есть и другой паттерн – более тревожный, когда эмоции подавляются. Такие дети никому не мешают, и это как бы списывают: ну плачет ребёнок, ну обидчивый. Внимания они не привлекают. А трудными считались те, у кого нарушено поведение, – с агрессией, физической и вербальной», – объясняет психолог Амина Рабуева.

Впрочем, это не значит, что «тихий» не может вдруг перенять модель поведения у своих более резвых собратьев. Все зависит от обстоятельств, и самое на вид невинное дитя может уже быть тираном в душе. Правила агрессивной среды, которые он презирает и от которых страдает, однако же, успешно усваиваются и применяются там, где это возможно.

«Ребёнок может быть агрессивным дома, если там гиперопека и ему всё позволяют, а на людях – тише воды ниже травы. Может, он боится показать свои истинные намерения. Поэтому в каждом случае надо смотреть, что происходит во внутреннем мире ребёнка» 

Опять же: не всегда ясно, кто такой трудный. Взрослый может не заметить, как самый галантный и тактичный в обращении ребенок заходит за угол и душит там свою очередную жертву.

«В одной среде у подростка одно поведение, в другой – совсем другое. Формирует его в основном среда. В психологии это называется социальным научением».

Ведь мы все разные в разных ситуациях, с разными людьми. Кто-то знает нас с этой стороны. Кто-то – с другой. 

Амина знает это по себе. В школе она прекрасно училась – и верховодила собственной «бандой».

«Я травила одноклассницу – вместе со своей бандой. Однажды её мама пришла жаловаться директору. А он: «Никогда не поверю! Амина – идеальная девочка». Нас вызвали, я стою перед ним идеальная, банда рядом. Он смотрит на меня: «Амина, это правда?» А я: «Сергей Леонович, никогда в жизни, ей показалось». Тут я идеальная, а там – другая», – вспоминает психолог.

Чем же так досадила ей одноклассница? Сегодня Амина отвечает на этот вопрос как психолог.

«Проблема была не в девочке. Она была слишком правильной, и это меня бесило: дома от меня требовали быть правильной. Такой маленький протест. По большому счёту я гнобила в ней ту правильную Амину, которую не любила в себе. Вот она, проекция», – признаётся она.

Объяснение? Да. Но…

Оправдание? Как мы помним, «психолог Амина Рабуева с этим не согласна»

«Мы виноватых не ищем. Мы не говорим ребёнку: «Ты не виноват, виноваты родители, среда». Мы говорим: вот такое поведение. Вот ты врёшь, вот ты крадёшь, вот ты получаешь двойки. Любое поведение мы описываем конкретно – и смотрим, к чему оно приведёт: сегодня, через неделю, через месяц, через год. Родители не виноваты, что им достались такие гены. Мы не виноваты, что родились в этой среде. Это изменить нельзя. А поведение – можно: заменить проблемное более эффективным и получить то, чего на самом деле хочешь». 

Ведь если просто списывать всё на характер и обстоятельства, они получат зелёный свет на любые поступки. 

Но кое-что мы всё-таки должны. Понимать.

«Недавно девочка кричала на меня, грозилась убить, оскорбляла. Я была абсолютно спокойна: «Я понимаю, вам сейчас трудно». Выдержала, и мы провели встречу до конца. Когда время закончилось, она пулей вылетела из кабинета. А следующую встречу начали с разговора о её поведении – без осуждения: я просто рассказала, каково было мне. Мы максимально поддерживаем, принимаем человека таким, какой он есть, – и работаем дальше».

Метод, по которому работает Амина, называется диалектической поведенческой терапией. Если без терминов, он стоит на четырёх вещах:

Никаких виноватых – ни ребёнка, ни родителей, ни среды. 

Только конкретное поведение: не «ты плохой», а «ты нахамил учительнице». 

Последствия на длинной дистанции: что будет завтра, через месяц, через год. 

И замена: не запретить, а найти другое поведение, которое даст подростку то, чего он на самом деле хочет. А держится всё это на договоре – неделя за неделей.

Скрыть то, что внутри

Но, как мы поняли из истории с девочкой, на практике не все так гладко. Никто не станет выбалтывать свои самые сокровенные переживания на первой же встрече. Подростку же надо быть самым крутым. Его держит в тисках желание соответствовать выбранной социальной группе. Он навешивает на себя ее атрибуты. Он говорит ее языком, имеет ее интересы. И даже в наглухо закрытом кабинете тет-а-тет с психологом ему кажется, что за ним наблюдают, подсматривают. 

И потому – отшучиваться. Грубить. Вот – выход. Но проходит пара сессий – и самый дерзкий и буйный мальчуган вдруг раскрывается с мягкой, ранимой стороны. 

«Внешняя агрессия – это внутренняя тревога. Внутри у такого подростка хаос, ему плохо, и он защищается от всего мира. Сам того не понимая. А под этой бронёй – что-то очень чувствительное и ранимое», – объясняет психолог.

Но случаются откаты, и после горячечных излияний сердца к горлу может подступить тошнота. Становится стыдно, что разоткровенничался. Это нормально. Так и было с девочкой, которая выбежала из кабинета – кто знает, может, просто для того, чтобы проверить: не подсматривал ли в самом деле кто?

Жесткая рука интеллигентской среды 

Мы, взрослые, свысока посмеемся над этими юношескими страданиями. «Тоже мне…» А ведь пубертатный кризис – один из тяжелейших в жизни человека. Это время, когда рушится прежний привычный мир. Неожиданно выясняется, что родители тоже могут быть неправы. Что они такие же люди. И могут врать, ошибаться. 

Тут у ребенка начинает складываться собственное мировоззрение.

И фоном – динамично меняющееся тело со своими притязаниями. Неокрепшая психика, уже обнажившая остроту внутренних конфликтов. Но для взрослых он уже как бы взрослый. 

«Он уже не ребёнок, но ещё и не взрослый – такое состояние мутанта. А требуют с него как со взрослого. Муж говорил нашим сыновьям: «Что вы ведёте себя как дети?» А я ему: «Так они и есть дети»», – вспоминает Амина.

И вот приходишь в школу с этим вдруг неуклюже вымахавшим телом – а там человек двадцать с ровно такими же проблемами сидит. И где-то внутри появляется желание – заявить всем о себе, доказать им что-то. Мучительный поиск себя выливается в «банды», субкультуры, причёски, одежду. Авторитет теперь – тот, кто сидит с тобой за одной партой. А родители… да что они понимают, не так ли?

«В группе свои законы. Их придумывает лидер. Под ним – помощники, ниже – рабочие лошадки. Хочешь, чтобы тебя приняли, – соответствуй», – объясняет психолог.

Хорошо, если дома при этом есть кому выслушать. А если там жёсткие требования и тяжёлая рука – броня нарастает быстрее.

«Если дома жёсткие требования или насилие – ребёнок сразу отвечает кулаками. Это сопротивление», – говорит Амина.

Соответствовать – значит носить то же, говорить так же и смеяться над тем же. Над чужими ушами, например.

Радость всеобщего озверения

Ну, или не ушами. Расскажу случай: недавно я на рабочем выезде со спецзаданием ознакомиться с меню одного довольно популярного в нашем городе ресторана стал свидетелем любопытной истории. Настолько популярного, что к одному окошку в два ряда очереди выстроилось человек двадцать: чтобы забрать заказ и чтобы его оформить. Повторюсь, две очереди. И только одна сотрудница. Просто физически не поспевала за всем. 

И естественно, в толпе чувствовалось напряжение – ну там, шепотом и глубокими вдохами. Пока на сцене не появилась женщина, крикнувшая – конечно, в праведном гневе – в общем, крикнувшая что-то про баранов.

Тут плотину народного терпения прорвало. Толпа разбушевалась. Кликали администратора. 

И самыми активными показали себя как раз молодые ребята, лет пятнадцати. Стали подначивать друг друга на очередную остроумную шутку («жалобную книгу!»), грубить, откровенно издеваться над бедной кассиршей. 

Вполне допускаю, что каждый в отдельности в этой толпе – вежливый, воспитанный человек. Хочется в это верить. Но в толпе правила другие: ответственность размазывается на всех – и вроде бы никто ни при чем. 

«В толпе срабатывает коллективное бессознательное, массовый психоз. В ней проявляются самые худшие качества – а в другой ситуации, наоборот, самые лучшие. Но этому поведению подражают: один начал, второй подхватил – и понеслось», – объясняет Амина.

И здесь в голову приходит провокационная мысль. Людям ведь было показано, что можно грубить, можно возмущаться, устраивать скандал. Все поймут. Смелее.

Это социально приемлемое поведение. И вот мысль: не является ли антисоциальное поведение трудного подростка… вполне себе социально приемлемым? Конечно, в своем, особом смысле. Не было ли им еще в детстве объяснено – но обиняками, с полуслова, исподволь, по секрету – что грубость, буйство, агрессия – это хорошо. Это так и надо. 

«У этой жестокости есть причина. И это не всегда проблема ребёнка. Проблема в том, что жестокость, насилие у нас считаются нормой. Это последствие нашего выживания: наш народ выжил благодаря силе. Он выжил. А сейчас этой силе некуда деться – и она направляется на себя», – говорит Амина.

О работе с трудными подростками в республике

Читатель, мы остановились. Мы подробнее остановились на рассказанном сверху случае. Вполне понятное желание спросить каждого из них: а пристало ли чеченцу такое поведение? 

Понимаете, и в самом отпетом хулигане можно отыскать какую-никакую принципиальность. Кодекс чести. И не просто можно: такой человек обязан его иметь – и чем сомнительнее он морально, тем чётче кодекс. 

«Их агрессия может быть вызовом, ответом социуму, где их не приняли, не полюбили, отторгли, где они ненужные, лишние, изгои. Агрессия выполняет защитную функцию. Но это ещё и способ выжить в их мире. А чтобы выжить, нужно признавать определённый свод правил – где-то прописанных, где-то нет. Так и придумывается некий кодекс чести. В мальчишеской среде ради него даже с риском для жизни совершают какие-то поступки», – объясняет психолог.

Кодекс при этом работает избирательно.

«Если эти дети уважают человека, они не проявляют жестокость направо и налево. Не проявляют. А вот «шестёрки» – нехорошее слово, – подчинённые, чтобы соответствовать группе, будут издеваться».

Притом иметь кодекс выгодно. Хорошая моральная подушка. Наша психика – чья угодно – скапливает добрые дела, чтобы потом ссылаться на них и без зазрения совести продолжать творить злые.  

«Это не только про преступников или людей с проблемным поведением. Возьмём даже нас с вами. У каждого есть две стороны. В одной ситуации мы порядочные, законопослушные, религиозные: там, где это востребовано, мы играем социальную роль. А в другой нами управляют эмоции – можем быть эгоистами, выражаться, проявлять не самые лучшие свои качества. Один и тот же человек в разных ситуациях проявляется по-разному», – рассуждает Амина Рабуева.

Но тогда куда делся этот кодекс там, у окошка раздачи? 

Лет десять назад и подумать нельзя было, что обладатель даже самой красной куртки «Russia» способен нахамить взрослому. И сколько ни наматывай галстук на правый кулак, воображая себя Конором Макгрегором, пацан не стал бы докапываться до одноклассника, если бы увидел его с матерью, с сестрой и так далее. Он остался бы ровным. Не складывается ли впечатление, что все это куда-то теряется? Что конфликт не может быть исчерпан, произнеси ты только волшебные слова «чеченцу это не пристало». Отчего так происходит? 

«Мы эволюционируем, это нормально, это прогресс. А у любого прогресса есть положительные стороны и отрицательные. На мозг этих детей влияют соцсети, там в культ возводятся немножко другие ценности. Эти дети – не те дети, что были. Они не такие, как даже тридцатилетние. И наша идентичность как чеченцев тоже немножко изменилась».

Дети еще должны дорасти, чтобы понять всю красоту того, что несет в себе наша культура, традиция. Наша религия и наши обычаи. А покамест это что-то фантомное, эфемерное. Нечто такое, что им насаждается.

«Раньше ценности передавались через сказки, пословицы, поговорки. Их задавали литература, культура, история, этика. Это всё меняется. И если ценности преподносятся насильно, а не растут изнутри, они вызывают психологическое отторжение».

А объяснять мы не особо стараемся. Чаще требуем.

«Это другое поколение, цифровое. У них вообще другие ценности. И чтобы к ним достучаться, надо действовать через их мир», – уверена Амина Рабуева.

Действовать через их мир – легко сказать. Особенно у нас, где посторонних не бывает: любой трудный подросток окажется чьим-то племянником, соседом или сыном одноклассника. Разбирать чужую историю со стороны просто. А как остаться профессионалом, когда ты в ней участник?

«На работе, в терапевтической позиции, мне это легче. А в семье я живой человек. Я жена, я мама», – признаётся психолог.

Амина рассказывает случай из жизни: её сын два месяца как вернулся из Москвы. Коробки с вещами так и лежали неразобранными. Каждый раз, заходя туда, Амина замечала в себе злость.

«Моя злость говорит: наори, накричи, нахами – создай ещё больше хаоса. Я просто смотрю, к чему меня подталкивает эмоция. И задаю себе вопрос: а какие последствия? Я обижу сына – потом мне будет плохо».

И дальше, узнаёте? Тот самый метод. Никаких обвинений, только факты: вот коробки, вот сколько они лежат. Потом о своих чувствах: мне неприятно, я злюсь. Потом просьба. А за выполненную просьбу обещан «сюрприз». Злость при этом никуда не девается, её просто переводят в другое русло.

«Ничего не трогаю, не настаиваю, не кричу. Выхожу. А злость-то у меня есть, энергия есть. Пойду посуду помою, что-то поглажу – надо физически что-то сделать, чтобы её выплеснуть», – рассказывает Амина.

Всё это требует одного умения: немного отойти от себя.

«Немножко дистанцироваться, выйти из ситуации, занять метапозицию и посмотреть со стороны: что здесь происходит?» – объясняет психолог.

Выходит, двойной диплом здесь ни при чём. Злость, желание нахамить и закрыться есть у всех. Разница только в том, умеешь ли ты поймать себя за секунду до.

Так вот, о чем мы там? Мы говорили о трудных подростках… Впрочем, кто из нас не трудный подросток? Может быть, вы?


Амир Халадов


При копировании материалов ссылка на сайт обязательна